Обряды славян и воинская традиция

Русь и воинская традицияИстоки современных русских традиций, включая воинские, надо искать еще на этапе зарождения современных народов. Известно, что на Руси было немало переселенцев из тех балтийских земель, в том числе и полабских, на которые еще в VII–XII веках пришелся удар с Запада — со времен Карла Великого и до Третьего крестового похода продолжался натиск германских феодалов на Восток. У нас больше известны события XIII века (завоевание Прибалтики), однако еще ранее упорное сопротивление захватчикам оказали многочисленные племена полабских славян. Бодричи, лютичи, руяне вплоть до XII века оставались язычниками, в том числе и из-за того, что натиск на них шел под «крестоносным» прикрытием.

Поскольку Русь в 988 году приняла христианство, в землях полабских славян XI—XII веках оставались наиболее известные языческие храмы, в том числе в Радогощи на востоке нынешней Германии (в литературе принято немецкое название «Ретра»). После Третьего крестового похода (когда, как известно, наряду с Палестиной огромное войско вторглось в ползбские земли) часть славян переселилась на Русь, например, в Псков, где в одном из трех городских «концов» (Людинский) селились кривичи, близкие полабским племенам по языку. Поскольку сопротивление нашествию было героическим, все города и храмы оборонялись до последнего (в частности, погибли и почти все жрецы), события внесли вклад и в русские традиции доблести (особенно в свете последующих сражений 1241–1242 годов). Обряды полабских славян представляют и культурологический интерес; именно в Ретре долее всего использовались вызывающие в последнее время большой интерес исследователей докириллические письмена — «черты и резы».
При штурме храма в Ретре удалось спасти бронзовые фигурки из святилища, которые в XVII веке были случайно найдены. К сожалению, они хранились в замке, пострадавшем при боях 1945 года и ныне о надписях на фигурках можно судить только по гравюрам XVIII века. Если подлинность фигурок вне сомнений, то признанию надписей мешает отсутствие принятого их прочтения. Следуя видевшему фигурки Мерзебургскому епископу Титмару, многие полагали, что надписи содержат лишь имена богов. Пытаются просесть надписи как рунические (пусть «славянские рунические»), буквенные, получают имена огов с большими натяжками, поскольку возникает большое число нестыковок между надписями и самими фигурками. Так, на большинстве статуэток и даже на лингаме якобы напитано «Велес», хотя в пантеоне полабских славян главную роль играли другие бого; слово «помоги» записано с использованием только согласных букв, святой читается как «st» (совершено  между изображениями орла и верблюжьей головой, а также на статуэтке собачки; наконец, явно женская фигурка со знаками материнства объявляется богом виноделия Квасуром. Между тем епископу Титмару руны были прекрасно известны и вряд ли он зря упомянул, что надписи выполнены особыми знаками.
Поскольку есть множество примеров, когда в целях укрепления как раз воинских традиций опираются на спорные источники (напомним хотя бы о «Влесовой книге»), а пить всегда лучше из чистого родника, надо учитывать не только лингвистические правила, но и культурологические и историко-психологические особенности тех племен, письмена которых расшифровывают. Причем значимость соответствий расшифровок имеющимся знаниям об обычаях представляется большей, чем чисто лингвистические нюансы, тем более в данном случае, когда тонкости грамматики и произношения из-за ассимиляции полабских славян забыты. В этой связи важно сравнить буквенный («рунический») подход и гипотезу о наличии у славян древней слоговой письменности, хорошо вписывающуюся в общую тенденцию развития письма на Земле от пиктограмм и иероглифов через слоговые знаки к буквенным. Автором также предпринята попытка прочтения надписей на фигурках из Ретры, которая показала, что именно слоговое прочтение дает реальное представление о смысле культовых предметов, в том числе и более древних, чем период XI—XII веков. Так, одна из надписей на лингаме (кие) читается как «Се кий», на веретене оказывается пожелание жиле (нити) нанизываться подобно песне, на фигурке Радегаста (бог со львиной головой) и его копье надписи, в частности, гласят «Я — лево», обретают смысл различия в надписях на двух ликах бога Коляды мудром лице ведающего и свином рыле невежи (в руническом «прочтении» текст якобы одинаков).
Кроме фигурок из Ретры, и на других полабских находках надписи читаются не как руны, а как слоговые. Так, на эфесе меча обращенная к врагу надпись читается как «избеги меня бесы», а обращенная внутрь, к владельцу ножен: «не победы ли я посы[лаю]». И это несмотря на то, что очертания знаков стилизованы «под руны». Но вспомним, что и ныне в типографских шрифтах есть кириллица, стилизованная «под готику». Представим себе, что заказчик был не заинтересован в легком прочтении надписи носителями рунического письма.
Особенный интерес с точки зрения воинской традиции представляют надписи на фигурке Радегаста и наконечнике ритуального копья. В одном случае "Я лево, но не к Росе… I (то есть не к своему Роду), в другом «Я — лево, [но] жене лела».
Если речь идет о ритуальном боевом копье Радегаста, тс все становится на свои места: с женами да малыми детьми, как известно, не воюют, со своими — тем более. А ведь во многих последующих войнах русский солдат доказывал не только свою храбрость, но и неумение гнать впереди себя женщин, как это, увы, до сих пор иногда делается. Оказывается, источник уважительного отношения к женам еще дохристианский.
Иногда считают, что в древних текстах никак не могли упоминаться взаимоотношения мужчин и женщин, о чем судят по переложениям «Влесовой книги». Однако это совершенно не так. Жизнь есть жизнь, и эпос всегда содержал (как и настоящие народные сказки) множество «ернических» подробностей, обязательно присутствовал и юмор. Эта традиция сохранена в образе Василия Теркина, который не назидательно-моралистичен, а обычный человек во ппоти. Поэтому не надо думать, что веретено или лингам (разумеется, как «музейный» предмет уже и в XII веке) чужеродны в храме, в основном посвященном богам войны.
В верованиях славян большое место занимал образ Времени. В языческие времена символом сотворения мира из Первояйца была уточка. Именно ее изображение находится в центре ритуального щита с оригинальным полабским Зодиаком, но она же примостилась и на голове грозного Радегаста. Смысл такого соседства утицы и львиноголового бога очевиден: всякая война рано или поздно заканчивается все же миром; Вечность выше любого божества (см. рис., где предаавлена также и надпись на тыльной части головы Радегаста, ее смысл согласно слоговому прочтению «Я — лево, но не к Росе…»). Такая же уточка венчает статуэтки Сварога-кузнеца, а также Свзрожича (см. рис.; надпись на подножии стзтузтки Свз-рожича читается как «Вейа жалесе», то есть «ведай (знай) жалость»).
Из нашего опыта анализа Прильвицких фигурок (название дано по деревне, где они были найдены) следуют два основных вывода:
1) без комплексного учета историко-психологического и культурологического фона невозможно говорить о какой бы то ни было расшифровке докириллических надписей, даже если кажущееся соответствие каких-то слов и наблюдается; наоборот, возникает риск уверовать в подлинность подделок и тем самым дискредитировать все дело;
2) еще в языческие времена в «кодексе воинской доблести» славянских племен было заложено милосердие к соплеменникам, женщинам, детям, а обрядовые нормы ни в коем случае не были «пуританскими»; культ материнства органично сочетался с воинским.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

                                       Рейтинг@Mail.ru